Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

Seminarist

И по плечу потрепетал

У Мошкова выложили одноактный водевиль Каратыгина "Булочная, или Петербургский немец" (1844). Некрасов и Белинский считали его среди лучших водевилей того времени, и Государь Николай Павлович весьма одобряли. Действительно, симпатичная и забавная шутка. Во всяком случае, интересно, как хрестоматийный пример своего жанра и характерный памятник той идиллической эпохи.

В "Записках" автора (глава 15) содержится примечательная история, как его пьеса из-за полицейского произвола попала под цензурный запрет и конфискацию, но благодаря вмешательству Государя справедливость восторжествовала и необоснованный запрет был снят.

Collapse )
Seminarist

Есть такой рассказ Аркадия Бухова -

"Карьера Берлея" (1916), про злоключения человека, которого наняли рекламировать средство от облысения. Оказывается, речь идет о реально существовавшем продукте. Реклама "Я был лысым" с портретом Берлея печаталась в том числе и в "Сатириконе".
Берлей
Seminarist

Давно я мечтал, чтобы какой благодетель

выпустил репринтом полный "Сатирикон" и "Новый Сатирикон", с 1908 по 1918 год. И вот такой благодетель нашелся. Издательство "Альфарет" сделало именно это. За 13 томов "Сатирикона" они хотят 660 тысяч рублей, а за 10 томов "Нового Сатирикона" - 580 тысяч.

За 3 миллиона 828 тысяч рублей можно купить полный комплект "Стрекозы" ("Стрекозы"!) в 66 томах.

Они взбесились издеваются взбесились и издеваются.
Seminarist

О происхождении оперного искусства

Современному человеку иной раз трудно понять, какую пользу или удовольствие находили наши предки, слушая по два - по три часа пение дурно сложенных, а часто и вовсе бессмысленных куплетов под гремящий оркестр. Сейчас опера - развлечение высоколобых, забава праздных классов, вроде конного поло или векзиллологии, смысл ее потерян в веках. Но так было не всегда.

Еще двести лет назад нужда в оперном пении была самая прямая и очевидная. Разгадку нам подскажет само слово "опера". Как известно, ее исполняют в оперном театре (англ. opera theatre, фр. theatre d'opera и т. д.) Здесь "опера" - разговорное сокращение от слова "операция". И поныне в британских больницах операционную комнату называют operating theatre (или просто theatre). Театр - потому, что в старину на операцию в больнице собиралось множество зрителей - как медиков, так и посторонних. Такое же происхождение имеет, например, выражение "анатомический театр".
gross clinic
В "театре" было довольно шумно: поскольку анестезии еще не изобрели, леденящие кровь вопли пациентов разносились далеко вокруг.

Впервые с этой проблемой столкнулись цирюльники средневековья. Как известно, помимо стрижки и бритья, они издавна занимались примитивной хирургией: кровопусканием, вскрытием нарывов, удалением зубов, вправлением сломанных костей, а то и камнесечением. Много веков других хирургов Европа не имела. Так вот, цирюльник обычно практиковал на бойком месте - в палатке или лавке на базарной площади. Стоны и вопли - скверная реклама для бизнеса. Никто не знает, кто и где впервые догадался петь, чтобы заглушать крики боли и ужаса. Но к Новому времени залихватское пение цирюльников вошло в поговорку. В англоязычном мире до сих пор сохранился реликтовый музыкальный жанр - barbershop quartet.

К 17 - 18 веку, в эпоху Просвещения, хирургия давно отделилась от парикмахерского искусства, и, вслед за прочими естественными науками, двигалась вперед семимильными шагами. Хирурги (тогда говорили "операторы") вошли в моду. Лучшие и знаменитейшие из них ездили в каретах цугом и удостаивались орденов и званий. Посмотреть на работу прославленного оператора в "операционном театре" или на "анатомию" известного преступника - в анатомическом сходились уже не одни студенты и подмастерья. Художники и скульпторы, генералы и графы, светские дамы и коронованные особы толпой стояли вокруг операционных и секционных столов по всей Европе.

Тогда-то, в царство барокко, "операционное пение" достигло своего зенита. Это уже не были простодушные сельские или военные песенки в исполнении горластого подмастерья. Хирурги-виртуозы нанимали виртуозов - певцов и музыкантов. Целые хоры и оркестры должны были теперь заглушать вопли какого-нибудь несчастного лудильщика или пекаря, которому великий хирург открамсывал руку или ногу. Для них писали партии лучшие композиторы, для них шились ослепительные костюмы и строились невообразимые декорации. Примерно тогда и возникло сокращение "опера", "оперный театр". Наскучив зрелищем терзаемой плоти в партере, аристократ и его дама из своей ложи могли перевести взгляд на сцену, где какой-нибудь Дафнис волочился за Хлоей. Партером, кстати, называлось в театре то место, где происходила собственно операция.

Как известно, в середине 19 века была изобретена общая анестезия. Внезапно в операционных театрах стало тихо и заглушать стало нечего. Вскоре подоспела и асептика с антисептикой, разогнав любопытных зрителей. Оперное искусство потеряло свой изначальный raison d'etre. К счастью, и хирургия, и опера к тому времени уже прочно стояли на ногах и не нуждались в поддержке друг друга. Хирурги перенесли свою деятельность из барочных и ампирных залов прошлого столетия, великолепных, но пыльных, в чистые и светлые "операционные комнаты". В театрах освободившееся место в партере заняли зрители, правда, им пришлось довольно долго слушать оперу стоя - кресла туда догадались поставить только к концу 19 века.
Seminarist

Остерегайтесь подделок

В "Сатириконе" знаменитую рубрику "Почтовый ящик" вел Аверченко под псевдонимом Ave. В 1913 году редакция поссорилась с издателем Корнфельдом. Большая часть сотрудников ушла в "Новый Сатирикон". Старый "Сатирикон" выходил еще несколько месяцев, уже без Аверченко, Радакова, Потемкина и проч., безуспешно пытаясь делать вид, что ничего не произошло. Так вот, "Почтовый ящик" в этом журнале был подписан Cave.
Seminarist

Шкловский и Шварц об Аверченко

Виктор Шкловский, "Эйзенштейн":

Один из журналов создал памятник Аркадию Аверченко. Назывался тот полутолстый журнал «Аргус». Редактором его был Василий Регинин.
Однажды журнал вышел с красочным, как теперь говорят, портретом Аверченко на обложке.
Аверченко на портрете был одет в соломенную шляпу. Внутри каждого номера закладка – картонка желтого цвета с прорезанным отверстием, это было похоже на поля канотье. Журнал нужно было свернуть, продеть сквозь картонку, и получалась цилиндрическая скульптура в шляпе.
Это был условный недолгий памятник.
Несколько недель стоял он на всех углах и перекрестках у газетчиков.
Аркадий Аверченко был толст, спокоен, остроумен.
Медленно вырастал, превращался не то в Лейкина, не то в Потапенко.
После Октября он эмигрировал.
Карикатура, принесенная Эйзенштейном в журнал для Аверченко, судя по тому, что мы сейчас имеем в архивах, интересна. Но Сергей Михайлович и в средней школе и в институте по рисованию получал четверки.
Аверченко, посмотрев рисунок, величественно вернул его со словами: «Так может нарисовать всякий».

Виктор Шкловский, "О Маяковском":

«Сатирикон» был странное место. Богом там был одноглазый, умеющий смешить Аверченко, человек без совести, рано научившийся хорошо жить, толстый, любящий индейку с каштанами и умеющий работать. Он уже был предприниматель.
Полный уверенности, мучил он всенародно в «Почтовом ящике» бедного телеграфиста Надькина, который присылал ему стихи все лучше и лучше.
Телеграфист – загнанный, маленький человек – был аттракционом в «Сатириконе».
Бледнолицый, одноглазый, любящий индейку с каштанами Аверченко притворялся, что ему мешает полиция. Он изображал даже, как сам «Сатирикон», нечто вроде отъевшегося на сдобных булках сатира или фавна, грызет красные карандаши цензуры и не может прорваться,
Фавн, объевшийся булками, если бы он сломал карандаши, побежал бы очень недалеко. (...)
Одноглазый Аверченко Маяковского ненавидел. Аверченко уже был сам владельцем журнала «Новый сатирикон».
У него уже были памятники – маленькие, переносные. Для памятника использовался журнал «Аргус». На обложке было напечатано широкое лицо Аверченко и тулья соломенной шляпы. В номер вкладывался кусочек картона в форме полей канотье. Номер сгибался, поля надевались сверху, и цилиндрический памятник, бумажный памятник Аверченко, стоял на каждом углу, у каждого газетчика.
Саша Черный уехал за границу.
В «Сатириконе» были Радаков, Потемкин, и вообще «Сатирикон» – это не только Аверченко. И в то же время у лучших сатириконцев была своя логика – надо сделать из этого талантливого человека Маяковского дело, над его стихами смеются, следовательно, можно делать юмористические стихи.

Евгений Шварц, "Превратности судьбы" (из дневников):

Пришел свежий номер «Сатирикона».

14 декабря
Сначала я рассматривал только рисунки — Реми, Радакова, стилизованных маркиз и маркизов под стилизованными подстриженными деревьями у беседок и павильонов, подписанные Мисс. А затем принимался за чтение. Рассказы Аверченко, Ландау, позже — Аркадия Бухова. Отдел вырезок под названием, помнится, «Перья из хвоста». Рассказы, подписанные: «Фома Опискин», «Оль Д’ор». И так далее, вплоть до почтового ящика. Забыл еще Тэффи, которая печаталась еще и в «Русском слове». Она и Аверченко нравились мне необыкновенно. И не мне одному. В особенности — Аверченко. Он в календаре «Товарищ»[113] числился у многих в любимых писателях. Его скептический, в меру цинический, в меру сентиментальный, в меру грамотный дух легко заражал и увлекал гораздо больший слой читателей, чем это можно было предположить. Саша Черный первые и лучшие свои стихи печатал в «Сатириконе», чем тоже усиливал влияние журнала. «В меру грамотный»… «дух» — нельзя сказать. Я хотел сказать, что он, Аверченко, как редактор схватил внешнее в современном искусстве.

15 декабря
Это был дендизм, уверенность неведомо в чем, вера в то, что никто ни во что не верит.

Странно это. Шварц писал в сороковые годы, в войну, Шкловский - в семидесятые. Такое ощущение, что у обоих к Аверченко какое-то разочарование, будто они ждали от него чего-то, чего он им не дал. Вот Шкловский азартно рисует Аверченко ничтожеством - какой в этом смысл через полвека после смерти? Ведь не было (в то время) и разговора о том, что Аверченко, мол, великий писатель. С кем или с чем он воюет?
Seminarist

Что чему подобно

Декадент подобен дикому аромату: его издает "Шиповник".

Грядущий день подобен плохой кухарке: готовит черт его знает что.

Заря подобна прилежному ученику: она каждое утро занимается.

Каждый бутон подобен безобразнику: с каждым днем он всё более и более распускается.

Тэффи (Сатирикон, 1908, №28)
Seminarist

"Микадо" в России

Оказывается. в 1887 году (через два года после английской премьеры) "Микадо" "Джильберта и Сюлливана" поставили в Москве силами полулюбительского "Алексеевского кружка". Главного героя - Нанки-Пу - играл молодой Станиславский, декорации писал молодой Константин Коровин.
Микадо
Вот отрывок из воспоминаний Станиславского:

Collapse )
Кто видел отличный фильм о первой английской постановке "Микадо" - Topsy-Turvy (1999) - тому всё это покажется знакомым. Судя по всему, среди "алексеевцев" были люди, знакомые с оригинальной постановкой