Category: религия

Averchenko2

Аркадий Аверченко. "Варвары".

Малоизвестный фельетон, напечатанный в киевской газете "Свободные мысли" в октябре восемнадцатого года. Повод для него - слухи о большевицких планах по сносу царских памятников, но на самом деле это скорее рассказ о детстве автора, вроде куда более знаменитых, выходивших до революции. Поскольку нынче Пасха, не могу не поделиться. То есть, могу, конечно, но жадничать нехорошо.

Комментарии Станислава Никоненко привычно блистают эрудицией и глубокомыслием.

ВАРВАРЫ

Решено снять памятник Петру Великому.
На его месте ставится памятник Стеньке Разину.
Из газет

Это было тогда, когда фунт сливочного масла весил фунт, и стоил он 32 копейки, а я весил пуд и ничего не стоил.
В настоящее время без ложной гордости могу сказать, что я кое-что стою. Но теперь это, пожалуй, не штука, когда и фунт масла стоит 18 рублей...
Одним словом, в субботу на Страстной, после обеда мой огромный отец дружески-фамильярно дернул меня за ухо и предложил:
-- Сынок! Хочешь посмотреть, как баранов делают?
Пустой вопрос: хотел ли я? Конечно! Я на все мог смотреть с удовольствием: как столяр обстругивает доску, как соседская прачка гладит белье, трогая горячий утюг послюненным пальцем, и как дерутся собаки, хватая одна другую за хвосты и уши! Жизнь так прекрасна!
Seminarist

Редкий исторический курьез: фельетон Аверченко на церковную тему.

Аверченко был человек нецерковный и, кажется, совершенно нерелигиозный; о церковных делах он не написал почти ничего. К тому же, кажется, и по цензурным соображениям фельетоны о церкви печатать было бы нельзя. Возможно, этот пропустили, потому что герой находился в оппозиции к начальству. Герой этот, иеромонах-черносотенец Илиодор Труфанов, был известен скандальными заявлениями для прессы; он был предшественник нынешних протоиереев-ньюсмейкеров.

СТРАШНОЕ ДЕЛО

Илиодор предал анафеме председателя совета министров В. Н. Коковцова, обер-прокурора Синода В. К. Саблера, товарища его В. П. Даманского, а до этого -- царицынского полицеймейстера и директора цирка Никитина.
(Из газет)
Collapse )
Seminarist

Нет, ну вот что это такое?

Только что закончил "Оливера Твиста".

Вот есть богатая и почтенная вдова, миссис Мэйли. У вдовы есть сын Гарри, юноша с отличными задатками и блестящим будущим: место в парламенте ждет его не дождется. Есть и Роз, сиротка-воспитанница: девушка бедная, но прекрасная и добрая, как ангел. К сожалению, Роз незаконнорожденная. Гарри и Роз любят друг друга. Но когда Гарри делает ей предложение, она говорит: ни за что на свете. У тебя блестящее будущее, я не позволю себе омрачить твою жизнь и карьеру своим позором, который и т. п. Гарри уезжает, Роз тихо плачет. Все довольны.

Роман подходит к концу. Вдруг выясняется, что Роз никакая не незаконнорожденная. Просто у нее была старшая сестра, которая забеременела вне брака, и покрыла семью таким позором, что отец увез Роз в самый отдаленный уголок Уэльса, и вскоре умер там от горя под чужой фамилией. Роз взяли чужие люди и, как обычно, всё перепутали.

Тут из соседней комнаты появляется Гарри - ага, ну теперь-то ты пойдешь за меня замуж? Роз говорит: конечно, не пойду, ничего ведь не изменилось. Как не изменилось?! - удивляется Гарри (а вместе с ним и читатели).
- А вот так, - говорит Роз, - не изменилось.
- Подумайте, дорогая Роз, подумайте о том, что вы услышали сегодня вечером.
- А что я услышала? Что я услышала? - воскликнула Роз. - Сознание, что он обесчещен, так повлияло на моего отца, что он бежал от всех... Вот что я услышала! Довольно... достаточно сказано, Гарри, достаточно сказано!


Но Гарри не сдается. - Я хочу сказать только одно: когда я расстался с вами в последний раз, я вас покинул с твердой решимостью сравнять с землей все воображаемые преграды между вами и мной. Я решил, что, если мой мир не может быть вашим, я сделаю ваш мир своим; я решил, что ни один из тех, кто чванится своим происхождением, не будет презрительно смотреть на вас, ибо я отвернусь от них. Это я сделал. Те, которые отшатнулись от меня из-за этого, отшатнулись от вас и доказали, что в этом смысле вы были правы. Те покровители, власть имущие, и те влиятельные и знатные родственники, которые улыбались мне тогда, смотрят теперь холодно.

Иными словами, потеряв надежду поднять ее до своего положения, он пошел на отчаянный шаг: сам опустился в такие низины общества, где ни на него, ни на его жену не посмотрят косо за ее сомнительное прошлое. Он сделался сельским священником!

Не знаешь, чему здесь больше дивиться: готовности ли автора оскорбить разом всех сельских священников и их супруг, объявив их положение столь низким, что для него репутация не имеет значения; или наивной уверенности, что жена сельского священника больше защищена от сплетен и презрения соседок, чем жена члена парламента.

Я убежден, что на самом деле всё было не так, и автор намекнул нам на это нарочито нелепой развязкой. На самом деле Гарри Мэйли решил сделаться не сельским священником, а вором и бандитом. Вот истинный смысл его слов. Вот тот мир, где никто и никогда не скажет Розе худого слова за ее происхождение и за внебрачные связи ее покойной сестры. Вот за что отшатнулись от Гарри все его знатные и влиятельные родственники. Гарри вместе с Роз (и, конечно, Оливером Твистом) навсегда присоединился к изгоям общества.
Seminarist

Terra sigillata

На греческом острове Лемнос издревле добывали целебную землю. Жрица Дианы, принеся в жертву Земле пшеницу и ячмень, выкапывала в склоне холма красную глину. Отвезя ее на телеге в город, она замешивала глину с водой, потом отцеживала и очищала, а когда глина становилась на ощупь, как воск - лепила из нее круглые лепешки и ставила на них храмовую печать. Называлась такая глина terra sigillata - запечатанная земля, и помогала от поноса, от язв, от ядов, от чумы, от укуса змеи и бешеной собаки... Её с полной верой упоминали Плиний и Диоскорид, а Гален, который нарочно посетил Лемнос, чтобы наблюдать ее добычу, привез с собой в Рим двадцать тысяч лепешек.

Шли века. Смеркалось. Землей с Лемноса лечили чуму при Юстиниане, Филиппе Валуа и Карле II. Она входила в рецептуру териака. Короли глотали запечатанную землю перед едой для профилактики отравления. В 1533 году церемонию добычи, которая к тому времени совершалась только раз в год - 6 августа, на Преображение, перед восходом солнца - видел французский дипломат и натуралист Пьер Беллон. Глину теперь добывали греческие монахи под надзором турецкого губернатора, и печать на ней ставилась турецкая. Перед этим монахи служили обедню в маленкой часовне, устроенной в склоне холма, а турецкий ходжа приносил в жертву козу. Посмотреть на церемонию собиралось три тысячи человек. Но теперь целебная глина залегала глубоко: чтобы добраться до нее, требовалось пятьдесят или шестьдесят землекопов - жрица Дианы со своей лопатой и тележкой не много бы накопала. По всей Европе усердно штамповались подделки, целебную землю искали так же усердно, как в девятнадцатом веке - целебные воды. В Силезии добывали terra sigillata Strigoniensis s. Silesiaca, на Самосе - t. s. Samia, на Сицилии - t. s. Sicula, в Палестине - t. s. Hierosolymetana. Еще в середине 19 века terra sigillata входила в европейские фармакопеи. Она была едва не первым стандартизированным лекарственным средством в европейской медицине.

В 1890 году изготовление лепешек еще видел путешествующий английский богослов Тозер, но он отметил, что индустрия запечатанной земли явно приходит в упадок - на церемонию 6 августа пришло всего двадцать человек, а турецкий губернатор давно потерял к ней всякий интерес; даже на самом Лемносе ни один аптекарь не держал у себя знаменитого лекарства. Только старухи с восточной оконечности острова еще толкли глиняные лепешки, разводили с водой, и поили больных. Обнищавший владелец холма уже подавал прошение, чтобы ему было позволено посеять на нем зерно. terra sigillata

К двадцатому веку добыча глины прекратилась окончательно - чуть ли не потому, что ее всю выкопали. В 1913 году английский фармаколог Томпсон проанализировал лепешку лемносской земли, относившуюся к 16 веку. Он не нашел в ней никаких лечебных свойств. Впрочем, ему могла достаться подделка.
Seminarist

В 484 году Папа Римский Феликс

отлучил от церкви Патриарха Константинопольского Акакия. Ни один клирик не осмелился известить об этом Патриарха; грамоту об отлучении тихонько прилепили ему на спину во время службы в Софийском соборе Константинополя.
Seminarist

Дибиль Хузаи, знаменитый поэт арабский, рассказывает:

- Однажды утром пришел я с несколькими поэтами и учеными мужами к Саиду сыну Харуна. До самого полудня он не предлагал нам никакой еды, и от голода у нас уже стало темнеть в глазах, и чувствовали мы себя очень плохо. Наконец в полдень он кликнул своего старого раба и сказал ему:
- Нет ли у тебя чего-нибудь съестного? Если есть, то неси сюда.

Раб ушел и не появлялся, пока солнце не начало клониться к закату. Только тогда он принес грязную скатерть, разостлал ее неохотно и небрежно и бросил на нее засохшую лепешку, твердую, как кусок дерева. Потом он принес старую мису с выщербленными краями, полную горячей юшки, в которой лежал старый недоваренный петух.
Когда раб поставил мису на скатерть, Саид сын Харуна увидел, что петух без головы. И понурился Саид сын Харуна, и долго размышлял о чем-то. Потом он поднял глаза на своего раба и спросил его:
- Куда ты дел голову этого петуха?
- Выбросил, - ответил раб.Collapse )

Али Сафи, "Занимательные рассказы о разных людях" (1533), гл. 11
Seminarist

Le moujik et la baba

На az.lib.ru выложили интереснейшее чтиво: рассказ французского старинного автора из жизни русских крестьян в переводе Леси Украинки. Можно только удивляться, как глубоко сумел проникнуть безвестный парижский беллетрист в душу простого русского человека, как понял русское сердце.

Жорж Д'Эспардес (думаю, опечатка. Подозреваю, что это французский беллетрист Georges D'Esparbes, 1863-1944)
УХ! ВОЛКИ!

Мужичок Стацевско с трудом поднимается. Утро. Голуби, воркуя, порхают по светлой крыше из маисовой соломы. Лошади, стоя у яслей, фыркают от нетерпения. Мужик одевается, натягивает лезгинские панталоны, оборачивает ноги накрест онучами -- четырьмя красными шерстяными полосами -- и наконец надевает шубу, славную шубу, очень длинную и очень теплую, которая стоила два рубля и годовой сбор меда. Баба Кивкин, его жена перед богом, спит, растянувшись на печке. Он бьет ее пальцем по носу, щекочет по лицу от правой щеки к левой. Он ее будит и говорит:
-- Я еду к тестю, в город, купить то, что ты мне приказала: кобыльего молока два меха, флейту еще тоном повыше, чем у брата Серкова, и жирную овцу, которую ты зажаришь к заговенам.
И мужичок, как добрый муж, играет со своей женой. Он тихонько похлопывает по лбу, потом по ноздрям и по шее.
Он говорит ей:
-- Я возьму с собой Попова, нашего сынка. Воздух свеж. Это расшевелит Попова! Это его расшевелит!
И мужик принялся шумно хохотать.
Мужик -- честный человек. Он занимается сапожным ремеслом. Он ходит в церковь, никогда не ругается. Крестится, когда встречает похоронную процессию, молится каждый вечер и знает, что если его рука взнуздывает лошадь, то ему помогает бог.
Он будит своего сына. Попов протирает глаза кулаками, даже плачет, не зная, чего от него хотят, но мужик возвышает голос и говорит:
-- Я еду в город купить кобыльего молока, флейту и овцу. Кто хочет со мной?
-- Я! -- кричит Попов.
Отец берет сына; сажает его к себе на плечо и идет в конюшню. Потом он закладывает свою телегу с тонкими осями, с высокими колесами, пристегивает лошадей к кожаному дышлу...
Заря; свежий лиловый рассвет разливается над деревней.
И Стацевско и Попов уже в телеге, они хорошо уселись, хорошо закутались. Мужик погоняет лошадей ударом кулака и кричит бабе:
-- Я привезу тебе сегодня вечером молока, флейту и овцу!

Они уехали со двора.