Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Seminarist

Русская Википедия об одном из героев Агаты Кристи:

Суперинтендант Баттл очень культурен в общении с людьми. Это его отличает от реальных английских полицейских. В отличие от других героев Кристи, инспектор Баттл работает в полиции и выполняет свой долг.
Seminarist

Мы не делаем открытия:

общеизвестно, что Демьян Бедный имеет своего бескорыстного критика в лице массового читателя. Однако трудно объяснить тот факт, что критики пишут так редко и мало о Д. Бедном. Что-то мы не читали рецензий и статей в наших журналах и газетах о книге "Долбанем", книге, ударяющей с небывалой силой по пьянству.

Мих. Беккер, "О 'Последнем' Демьяне", "Литературная газета", 1930, № 34.
Seminarist

Почему-то в начале девяностых

меня очень обрадовало - можно сказать, тронуло - возвращение торговых марок, знакомых по старым книгам. Фотографические аппараты "Кодак", бульонные кубики "Магги", автомобили "Форд", безопасные бритвы "Жиллет"... Трудно сформулировать, в чем было дело - возможно, радость была от ощущения, что нормальная, человеческая жизнь где-то всё-таки шла своим чередом и есть еще незыблемые ценности.
Seminarist

У меня новый любимый писатель -

Порфирьевич. Кому вообще нужны какие-то другие писатели, когда можно бесконечно читать Его?

Все счастливые семьи похожи друг на друга. Только большая часть этих семей состоит из двух-трех людей, и в ней есть одна такая семья, рядом с которой все остальные представляются мелкими грызунами.

И всё заверте... В куче мусора гайки полетели в разные стороны... Какие-то крепления... У кого из нас глазик, а?... Какой глазик остался?

Она схватила ему за руку и неоднократно спросила: «Что, жизнь без острых ощущений тебе скучна?» Но Андрей отвечал, что не такая это жизнь, чтоб можно было жить без острых ощущений.

Земную жизнь пройдя до половины, он выпустил всех ангелов за один вдох. Такие же штучки делают у нас в Сиэтле, только вместо сердца у них воздушные шары.

Петрушка, вечно ты с обновкой!.. Это я? Ты? А откуда?.. Ты, что ли, Дуров? Что с тобой? Заходи. Чего ты тут торчишь. Заходи, спой.

Убили, значит, Фердинанда-то нашего, прирезали! Правда, со спины. А на теле – ядрена кочерыжка – следы от этих ваших резиновых кроссовок.

В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, переоделся крестьянином и пошел на ярмарку. Придя на площадь, он купил себе несколько яиц в баночку и пошел по пыльной улице.

В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, сел на лавку и дал обет посвятить свою жизнь служению идеалу коммунизма, составлявшему целью его существования.

В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, завернул за угол и увидел на стене своей комнаты надпись такими словами: „ Ботинки всех размеров есть. Ботинки всех размеров. Ботинки всех размеро
Seminarist

Симпатичный фельетон Аверченко 1919 года:

"Книгу украли".

"В столице человек опрятный физически и духовно каждый день брал ванну и каждую неделю обязательно отправлялся, как в некую духовную баню, к Вольфу, или Мелье, или к Попову, или к Сытину -- много в столице было книжных магазинов...

Большие прилавки, отдельные столы... И на них грудами, целыми колоннами навалены свеженькие, еще пахнущие незабвенным запахом типографской краски, только что полученные из брошюровочной -- книги. Какое сладкое очарование в книге, даже независимо от ее содержания!

Так приятно было перебирать все эти груды, касаться опытными пальцами свежих обложек -- будто чужой творческий мозг перещупываешь, разглядываешь, взвешиваешь.

И каждую неделю чудовищный по своей производительности рынок выбрасывал на широкие прилавки все самое новое, все, сотворенное только вчера... Вот цветистый альманах "Земли", на обложке имена Куприна, Сергеева-Ценского, Чирикова, вот скромная книжка московского товарищества писателей -- Шмелев, Тренев, Никандров, вот нарядные, будто "раздушенные" изыски Игоря Северянина и рядом -- смеющаяся, бодрящая обложка "Сатириконского" издания.

И чувствовался на этом молчаливом прилавке такой веселый птичий гомон, такая любовь к жизни, такая свежесть, такая радостная толчея, что подошедший невольно заражался ею: лихорадочно перелистывал альманах, откладывал, хватался за Северянина -- откладывал, увенчивал все это веселой книжкой Тэффи и, удовлетворенный, утаскивал всю эту еженедельную добычу в свою берлогу...

Ведь у нас только в последние десять лет стали интересоваться книгой и покупать ее не из-за золоченного переплета, только недавно к прилавкам хлынул массовый покупатель и читатель: офицер, коммерсант, светская дама, скромный приказчик и веснущатый гимназист."
Seminarist

На сайте Государственной Публичной Исторической Библиотеки,

помимо прочего - большая коллекция старинных адрес-календарей и справочников по городам («Вся Москва», «Весь Петроград»...) В книжке «Альманах-календарь для всех» за 1911 год есть таблицы мусульманских и еврейских праздников, а среди мусульманских праздников есть и такой: 15 октября (4 дзюль-каде) «Сонливые белки уходят в пещеры». Выход отоспавшихся белок из пещер отчего-то не празднуется.

Интересно, что там было изначально?
Seminarist

Сексизм

Купил на Audible сборник радиоспектаклей ВВС по раннему Диккенсу, от Пиквика до Домби. В радиопостановке, конечно, роман в разной степени урезывается, но в общем от него стараются не отходить слишком далеко. Персонажи, в основном, произносят оригинальный диккенсковский текст. За одним исключением - Домби и сын.

Пятичасовая постановка разбита на двадцать эпизодов по пятнадцать минут. Меня пока хватило на полтора. Мало кто поверит, что раннего Диккенса можно сделать сентиментальнее, чем он есть. Мало кому придет в голову предпринять такой чудовищный эксперимент. На Би-би-си решились. Из первой главы "Домби и сына" выкинули миссис Чик, мисс Токс и еще кучу народу. Миссис Домби не умирает, как ей положено, в первой главе - она делает это где-то между первым и вторым эпизодом, отчего доктор остается без дела и ему приходится пить с мистером Домби херес. Пьет прославленный консультант жадно, рюмку за рюмкой, а напившись, икает, как Шариков (должен же у Диккенса быть юмор). В романе он высказывает свое медицинское мнение с приличной серьезностью и деликатными обиняками, создавая драматический контраст с предсмертной агонией его пациентки в соседней комнате. В постановке он лишен такого выигрышного фона и просто мямлит без смысла и направления. Для этого автору постановки пришлось дать ему новые слова. И если бы он ограничился доктором! Ни одному персонажу не оставили его собственных слов.

Вот как Домби беседует с кормилицей:
- Ah, you must be...
- Polly Toodles, Missis, wet nurse, Sir.
In this house everything is business. And business is...
- How do you do, Mrs. Toodles?
- Pretty well, Sir.
- You have children, Mrs. Toodles?
- I do, Sir, five. The oldest's a fine lad. The youngest - six weeks.
- Is that really a name - Toodles?
- Why, it's Mr. Toodles's name, what I took when we wed.
- And before?..
- Polly Bunwinkle, Sir.
- Ma'am, I must make it clear, here and now, that if you become nurse to Master Paul Domby, it will be in an exclusive capacity, do I make myself understood? (The only reason I understood him is that I know the book. How is the poor woman supposed to understand that?! - S.
- Yes, Sir. I have a sister who will look after mine.
- And I insist that your family background be impeccable.
- Yes, Sir, Toodles is a driver on the railway.
- Ah, a modern man, then. Well, no harm in the signs of the times, eh? And finally... I would wish you to assume a more, as it were... less... shall we say, Richards. You will be called Mrs. Polly Richards.
(music playing)
(baby crying in the background)

Mr. Domby, breathing heavily:
- Do you have him? (can't he see? - S.)
- Yes.
- (very emotional) I am telling you, he is very precious to me. He is my son. Do not, Richards, do not fail me. Do not fail Domby and Son.
- I should say, Sir, that son needs his tea now. So if you would be so good...
- Yes! Yeah, I... yes, of course.
And Polly Toodles, nee Bunwinkle, now Richards, sits beside the bed, so the young mother can see as she gives her breast to the boy and a smile passes over the mother's face.
Richards:
- Now don't you worry, my dear, Polly will see him through. I'll see us all through. And one day you'll see your little boy running in your garden. If you ask me, if ever a house could use a noisy little boy running in and out of garden, it is this one.

Ни-че-го из этого нет и не может быть в романе, потому что Диккенс, при всех его пороках, был великий мастер английской прозы, а не изготовитель жеваной мочалы с сахаром. Вся динамика эпизода, где Полли Тудль впервые попадает в семью Домби, разрушена неуклюжей рукой пересказчика с Би-би-си. Домби в романе разговаривает с кормилицей так же высокомерно и неловко, как если бы ему пришлось отчего-то разговаривать с ожившей дверью или лампой, убеждая дверь открыться, а лампу светить. В этом, черт побери, весь смысл этого эпизода! Кормилица плачет и цепенеет от страха, впервые попав в роскошный особняк Домби, напоминающий гробницу. Но драмоделу с Би-би-си виднее, как должна себя вести сильная, самодостаточная женщина-мать и что должен чувствовать отец новорожденного ребенка.

Каюсь, первым моим побуждением было приписать этот приторный кисель женской руке, в особенности когда я узнал, что он был изготовлен для передачи Woman's Hour. Но я вспомнил, что предыдущий спектакль - "Мартин Чезлвит" - написала Бетти Девис, по всей вероятности, женщина, и это была очень хорошая, культурно сделанная постановка. Разумеется, автором оказался мужчина - Mike Walker. Теперь я понял некоторые другие странности предыдущих постановок, где он тоже приложил руку. К примеру, когда в финале "Лавки древностей" тонет Квилп, ему в предсмертной агонии является дух малютки Нэлл. Я не могу давать советов духам умерших, но если бы я был духом Чарльза Диккенса, то немедленно явился бы Майку Уокеру и навсегда отбил у него охоту портить чужие книги.
Seminarist

Шел сейчас и опять думал, что Федорино горе -

одно из великих произведений русской поэзии. Все мы помним эти строки раньше, чем самих себя, но надо попытаться представить, что испытывал человек 1926 года, в первый раз читающий (безо всяких предисловий и объяснений):

Скачет сито по полям,
А корыто по лугам,
За лопатою метла
Вдоль по улице пошла,
Топоры-то, топоры,
Так и сыплются с горы...

Ведь это для похоже было, вероятно, на заумь каких-нибудь футуристов.
Федорино горе