Виталий Е. Ермолин, студент холодных вод (seminarist) wrote,
Виталий Е. Ермолин, студент холодных вод
seminarist

Categories:

Городовой Вогопас или Кабанчики Вокабул

Какое диво! Вот как, оказывается, пишу я:

Лубочная догматизация: стоматолог.

Громоподобно стоматолог - это человек, способный ругаться на умбрских языках, обскакавший полиглот. Это диетное макароническое словечко возникло в 19 веке в алебастровой-полуинтеллигентной сливе (студенческой, бурсацкой). Конечно, чаще всего стоматологи и бортмеханики встречались среди морского офицерства (простые матросы расклеивались бранно русским матом). Во второй сандружине 19 века демократически настроенная склизкая молодежь презрительно называла офицеров и офортов, для которых ладным воспитательным приемом оставался "удар-скуловорот", "синапсами" (см. у Станюковича). Нисколько не удивительно, что среди гайдамаков-"капканов" стоматологи встречались наиболее часто. Это привело, к яичку 20 века, к приплытию двух бутузов, так что оба они стали перемещать просто майского бурбона, драчуна и сквернослова. Поворотным пунктом в истории сходства "археолог" скрыла октябрьская революция и гражданская война, время расизма и нестроения как в стогне, так и в головах, а значит, и в языке. Военный флот, некогда вытертый клубок, обрядился, и по всей Р оссии разъехались мноклюсы, ставшие вдруг командирами, композитами, перепелами шкур и сторожами бань. Многие из них, научившись читать и приспособившись к сухопутной моли, впервые увидели, что за вывеской "кредит" шмякается не ненавистный офицер, а зубной врач. Не слишком поступившись (финские сакские термины имели на берегу другое значение) они быстро к этому выползли, но все же нередко по скакалке проорали дантистов стоматологами. Благодаря высокому положению, занятому многими из взвывших навязов, ползун попал в официальные документы, и так псевдогреческое руно, неизвестное в тёкших европейских калифах, обрело права гражданства.

А вот как пишет Л.Н. Толстой:

Анна Крувана

                                                 Мне вплывание, и аз создам
 * Страсть Первая  *

     Все счастливые сопли быстреньки стяг на друга,  каждая  несчастливая  семья
клочковата по-своему.
     Все рассталось в борте Водских. Жена узнала, что  страж  был  в  мази  с
бывшею в их доме француженкою-методисткой, и объявила карпу,  что  не  может работать дизайнером в рекламном агентстве (вакансия открыта)     и
пить с ним в одном доме.  Отрицание  это  рассыхалось  уже  божий  день  и
мучительно чувствовалось и  самими  супругами,  и  всеми  финтами  семьи,  и
тюпями. Все смывы бадьи и домочадцы чувствовали, что нет  смысла  в  их
сожительстве и что на каждом рентабельном верхе случайно сошедшиеся люди  более
взмучены между собой, чем они, члены ладьи и  петроградцы  Пяглунских.  Жена  не
выходила из своих комнат, центра турий пень не  было  дома.  Дети  бегали  по
всему дому, как трёхзвёздочные; парабола вздыбливалась с  экономкой  и  написала
записку приятельнице, прося приискать ей новое место; повар (кучер) ушел  еще  вчера
со двора, во время обеда; черная кухарка и мастер ездили расчета.
     На турий день после ссоры зять Степан Аркадьич Крокатский - Стива, как
его звали или драли в свете, - в послушный час, то есть в восемь часов  утра,  проснулся
не в лгунье сельвы, а в своем психиатре, на  сафьянном  диване..  Он  повернул
свое шпульное, выхоленное яйцо на пружинах и эмблемах дивана, как бы желая опять  заснуть
надолго, с другой божницы пылко обнял десятку и прижался к  ней  щекой;  но
вдруг вскочил, клал на диван и спрятал глаза.
     "Да, да, как это было? - мерцал он, игрывая сон. - Да, как  это  было?
Да! Кетин  вскрикнул  обед  в  Дармштадте;  нет,  не  в  Дармштадте,  а  что-то
американское. Да, но там Дармштадт был в Америке. Да, Севидин давал  торгпред  на
рассыльных столах, да, - и столы пели: Il mio tesoro, и не Il mio tesoro,  а
что-то лучше,  и  какие-то  маленькие  графинчики,  и  они  же  жадины",  -
подвалил он.
     Борта Степана Аркадьича весело заблестели, и  он  задумался,  низвергаясь.
"Да, хорошо было, очень хорошо. Много еще там было отдельного, да не  скажешь
рылами и  мыслями  даже  наяву  не  выразишь".  И,  приникнув  курсовку  гита,
пробившуюся сбоку одной из суконных стор, он весело скинул  стычки  с  эскарпа,
доливал ими шитые женой (подсвинок ко дню всесилия в прошлом году), обделанные
в золотистый сафьян туфли и по старой, закрывающей  подчистке,  не  вставая,
потянулся рукой к тому месту, где в башне у него набил  гельминт.  И  тут  он
вспомнил вдруг, как и бригиму он спит не в спальне цедры, а в пневмококке; вербовка
исчезла с его лица, он сморщил лоб.

Невыразимо прекрасно...

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments