Вещи, о которых мало кто имеет верное представление

Seminarist
Виталий Е. Ермолин, студент холодных вод seminarist
Previous Entry Share Next Entry
Когда упоминают русских писателей-гурманов, "вкусно" писавших о еде -
вместе с Гоголем, Державиным, Гиляровским и Чеховым непременно вспомнят Аверченко. Это, однако, недоразумение, и восходит оно, кажется, к одной-единственной книге: "Дюжина ножей в спину революции".

Читая дореволюционные, лучшие рассказы Аверченко, с разнообразной едой сталкиваешься довольно часто. Их действие то и дело происходит в ресторанах, пивных, кавказских погребках и вокзальных буфетах первого класса. Нельзя также сказать, чтобы автор обошел вниманием подаваемые там блюда - из них можно составить неплохое меню. Но если приглядеться, вкус этих блюд писателя интересует довольно мало. Он их перечисляет, а не описывает. Еда, как таковая, совсем ему неинтересна. Ему очень интересна ее социальная сторона: кто в какой ресторан ходит, как и что там заказывает. Вот кафешантанная певица, которую пригласил поужинать робкий юноша из провинции:
- Шеловек! - командовала француженка. - Бутылку Мутон-Ротшильд, котлеты даньен, спаржа и сернистой искры один порций. А што ти вибираешь, милый?
Молодой господин из Елабуги взял, улыбаясь, карточку, но сейчас же побледнел и покачнулся.
Он долго думал что-то, перелистывая карточку и шепча какие-то цифры, и потом костенеющим языком спросил лакея:
- А что... у вас... хорошо делают битки по-казацки?


Вот двое шалопаев пригласили для смеху в дорогой ресторан уличную проститутку:
— Позвольте предложить вам закуску, Екатерина Степановна: икры, омаров... Что вы любите? Простите за нескромный вопрос: вы любите вино?
— Люблю, — тихо сказала девица, смотря на цветочки на обоях.
— Прекрасно. Петерс, ты распорядись.
Весь стол был уставлен закусками. Девице налили шампанского, а Петерс и Вика пили холодную, прозрачную водку. Девице вместо шампанского хотелось водки, но ни за что она не сказала бы этого и молча прихлебывала шампанское и заедала его ветчиной и хлебом.


Вот в ресторан пришел завсегдатай - автор рассказа:Буфетчик у буфета, наливая мне рюмку лимонной водки, сообщает, что «были Николай Николаевич и о вас справлялись», не спрашиваясь, поливает шофруа из утки соусом кумберленд и, не спрашиваясь, выдавливает на икру пол-лимона. Шофруа, соус кумберленд - это просто символы, слова. Они не имеют ни вида, ни запаха, ни вкуса.

Вот загулял в "Яре" богатый коммерсант Тугоуздов:
— Что тамъ y васъ еще?-- спросилъ Тугоуздовъ метрдотеля.
— Еще горячая закуска заказана, потомъ уха, потомъ котлетки валлеруа…
— Къ чорту твои закуски. Давай намъ ухи… Эхъ-ма! Настоящей русской стерляжьей ушицы съ растегайчиками. Гопъ-гопъ!.. Настоящее исконные растегайчики!
— Виноватъ, закуска заказана. Можетъ, подать?
— Подай-ка, я тебе на голову ее выложу. Да ты вотъ что: и закуску къ черту, и валлеруа твое къ черту. Ты намъ дай кабинетикъ и тащи туда уху. Верно, господа? Ведь все уже почти сыты.
— Конечно,-- сказалъ я.-- Напрасно ты эти котлеты и горячую закуску заказывалъ.
— Да, милый мой, чортъ съ нимъ! Обеднеемъ отъ этого, что-ли? Живешь-то ведь одинъ разъ. Ну, дай, я тебя поцелую!
Поцеловались.
Въ кабинете Тугоуздовъ предложилъ:
— Снимай, ребятки, сюртуки. Опростимся! Садись на полъ, на ковре будемъ уху есть. Какъ рыбаки! Верно?
Ели уху на дорогомъ кабинетномъ ковре. Совсемъ какъ рыбаки.
Как блюда называются, как их заказывают, где едят - описано подробно. Из чего делаются, как выглядят котлеты валлеруа - читатель может только догадываться.

Весь рассказ "Широкая масленица" построен вокруг фунта зернистой икры. "Нужный гость" наворачивает ее столовыми ложками, скупой хозяин только что на стену не лезет, глядя на это безобразие - но автору и в голову не приходит как-то описать вид или вкус этой икры. Икра - это то, что стоит шесть с полтиной за фунт и чем закусывают коньяк.

И т. д., и т. п. В воспоминаниях писателя Ефима Зозули есть забавный эпизод: Аверченко пригласил его к "Медведю" - в один из самых шикарных петербургских ресторанов.
подали суп -- какой-то очень сложный, невиданный мною.
Мы весело разговаривали и ели этот суп. В нем было тесто, -- очень мне понравившееся. Я его за разговором незаметно съел. А нужно было -- по традиции -- тесто оставить, полить его уксусом и уже в таком виде съесть. Близорукий Аверченко, посмотрев в мою пустую тарелку, обомлел: я съел тесто без уксуса!
-- Что вы сделали?! -- шутливо, но и огорченно спросил он.
Я смутился и пробормотал:
-- Ничего... съел... очень вкусно было...
Он, держа в руках кувшинчик с уксусом и ложку, чуть ли не с выражением ужаса сказал:
-- Но, понимаете, ведь не полагается... Это совсем не то... Ведь мне-то все равно... Я о вас мнения не изменю... Но... понимаете...
Под влиянием водки и того обстоятельства, что Аверченко был милым человеком и с ним можно было, несмотря на несравнимую разность положения, говорить свободно, -- я сказал:
-- Аркадий Тимофеевич, честное слово, наплевать мне на ресторанные и великосветские этикеты и традиции, плевал я на них, в великосветское общество меня все равно не пустят, а ел я так, как мне было приятно...
-- Дело не только в этом, -- не унимался Аверченко. -- Ведь вы писатель. А вдруг вам придется в рассказе описать обед?.. Почему вам не знать, как его нужно есть?
Тут я вспылил:
-- Верьте мне, никогда не буду описывать обедов -- черт с ними! Клянусь, совсем о другом буду писать.
Мы продолжали обедать и беседовать -- было весело, вино и водка делали свое дело, но, несомненно, в глазах Аверченко я что-то потерял. Плебейские мои вкусы и навыки были далеки от него, вернее, он хотел быть далеким от них.

То есть вкус супа был для него предметом вовсе неважным. Необыкновенно интересен и привлекателен был ритуал, те обычаи и обряды, которыми окружали этот суп у "Медведя". Именно это ему хотелось знать и описывать.

Когда его дореволюционные герои едят не на показ, а просто потому, что голодны - они питаются скучно и безвкусно. Безымянный суп, вечные котлеты, кисель, сардины, ветчина, яичница. Все это блюда холостяцкого стола, которые Аверченко сам привык в молодости есть на съемных квартирах, также не имеют ни вкуса, ни вида, ни запаха. Их съедают - и всё.

В "Дюжине ножей" едят по-другому. Нет никакой надобности цитировать "Поэму о голодном человеке": кто раз читал про "навагу-фри и бифштекс по-гамбургски", их уже не забудет. "Как пахло жареное мясо, вырезка, помните?" Никакой загадки здесь нет - скорее всего, соответствующие места "Дюжины ножей" просто написаны на голодный желудок.

У Шмелева есть рассказ "Рождество в Москве", состоящий в основном из перечисления разнообразной еды и способов ее употребления. Он был написан в Париже во время немецкой оккупации, а задуман в приемной врача, к которому Шмелев пришел в связи с приступом обострившейся язвы. Вся эта еда была галлюцинацией, явившейся от голода и боли.

Сразу вспомнился Горький, у которого похоже бывает: "И дашь ты нам, отец, к водке ветчины вестфальской и луку испанского, нарезав оный толсто..." или там же про казака, евшего арбуз - как подают, едят и именуют, значимо, а вкус - уже третьестепенен.

"Индейку с каштанами" сразу вспомнил. И да, тоже вписывается.

Да, судя по моему опыту, голод способствует душевному описанию еды :)

Так ведь никакого противоречия нет. "Нашему человеку" достаточно списка названий, чтобы казалось, что уже вкусно.

Какое, право, религиозное отношение к этому тесту... Будто бы к причастию неправильно подошёл, что тесто съел.

Я вот уже который год пытаюсь догадаться, что это за тесто. Лапшу или клецки Зозуля, конечно, назыал бы лапшой или клецками.

Хотя, конечно, Аверченко во многом сам был героем своих рассказов. У него ведь там периодически попадается персонаж из низов, выучивший, что рыбу не едят ножом, и страшно этим гордый.

?

Log in

No account? Create an account