Вещи, о которых мало кто имеет верное представление

Seminarist
Виталий Е. Ермолин, студент холодных вод seminarist
Previous Entry Share Next Entry
Шкловский и Шварц об Аверченко
Виктор Шкловский, "Эйзенштейн":

Один из журналов создал памятник Аркадию Аверченко. Назывался тот полутолстый журнал «Аргус». Редактором его был Василий Регинин.
Однажды журнал вышел с красочным, как теперь говорят, портретом Аверченко на обложке.
Аверченко на портрете был одет в соломенную шляпу. Внутри каждого номера закладка – картонка желтого цвета с прорезанным отверстием, это было похоже на поля канотье. Журнал нужно было свернуть, продеть сквозь картонку, и получалась цилиндрическая скульптура в шляпе.
Это был условный недолгий памятник.
Несколько недель стоял он на всех углах и перекрестках у газетчиков.
Аркадий Аверченко был толст, спокоен, остроумен.
Медленно вырастал, превращался не то в Лейкина, не то в Потапенко.
После Октября он эмигрировал.
Карикатура, принесенная Эйзенштейном в журнал для Аверченко, судя по тому, что мы сейчас имеем в архивах, интересна. Но Сергей Михайлович и в средней школе и в институте по рисованию получал четверки.
Аверченко, посмотрев рисунок, величественно вернул его со словами: «Так может нарисовать всякий».

Виктор Шкловский, "О Маяковском":

«Сатирикон» был странное место. Богом там был одноглазый, умеющий смешить Аверченко, человек без совести, рано научившийся хорошо жить, толстый, любящий индейку с каштанами и умеющий работать. Он уже был предприниматель.
Полный уверенности, мучил он всенародно в «Почтовом ящике» бедного телеграфиста Надькина, который присылал ему стихи все лучше и лучше.
Телеграфист – загнанный, маленький человек – был аттракционом в «Сатириконе».
Бледнолицый, одноглазый, любящий индейку с каштанами Аверченко притворялся, что ему мешает полиция. Он изображал даже, как сам «Сатирикон», нечто вроде отъевшегося на сдобных булках сатира или фавна, грызет красные карандаши цензуры и не может прорваться,
Фавн, объевшийся булками, если бы он сломал карандаши, побежал бы очень недалеко. (...)
Одноглазый Аверченко Маяковского ненавидел. Аверченко уже был сам владельцем журнала «Новый сатирикон».
У него уже были памятники – маленькие, переносные. Для памятника использовался журнал «Аргус». На обложке было напечатано широкое лицо Аверченко и тулья соломенной шляпы. В номер вкладывался кусочек картона в форме полей канотье. Номер сгибался, поля надевались сверху, и цилиндрический памятник, бумажный памятник Аверченко, стоял на каждом углу, у каждого газетчика.
Саша Черный уехал за границу.
В «Сатириконе» были Радаков, Потемкин, и вообще «Сатирикон» – это не только Аверченко. И в то же время у лучших сатириконцев была своя логика – надо сделать из этого талантливого человека Маяковского дело, над его стихами смеются, следовательно, можно делать юмористические стихи.

Евгений Шварц, "Превратности судьбы" (из дневников):

Пришел свежий номер «Сатирикона».

14 декабря
Сначала я рассматривал только рисунки — Реми, Радакова, стилизованных маркиз и маркизов под стилизованными подстриженными деревьями у беседок и павильонов, подписанные Мисс. А затем принимался за чтение. Рассказы Аверченко, Ландау, позже — Аркадия Бухова. Отдел вырезок под названием, помнится, «Перья из хвоста». Рассказы, подписанные: «Фома Опискин», «Оль Д’ор». И так далее, вплоть до почтового ящика. Забыл еще Тэффи, которая печаталась еще и в «Русском слове». Она и Аверченко нравились мне необыкновенно. И не мне одному. В особенности — Аверченко. Он в календаре «Товарищ»[113] числился у многих в любимых писателях. Его скептический, в меру цинический, в меру сентиментальный, в меру грамотный дух легко заражал и увлекал гораздо больший слой читателей, чем это можно было предположить. Саша Черный первые и лучшие свои стихи печатал в «Сатириконе», чем тоже усиливал влияние журнала. «В меру грамотный»… «дух» — нельзя сказать. Я хотел сказать, что он, Аверченко, как редактор схватил внешнее в современном искусстве.

15 декабря
Это был дендизм, уверенность неведомо в чем, вера в то, что никто ни во что не верит.

Странно это. Шварц писал в сороковые годы, в войну, Шкловский - в семидесятые. Такое ощущение, что у обоих к Аверченко какое-то разочарование, будто они ждали от него чего-то, чего он им не дал. Вот Шкловский азартно рисует Аверченко ничтожеством - какой в этом смысл через полвека после смерти? Ведь не было (в то время) и разговора о том, что Аверченко, мол, великий писатель. С кем или с чем он воюет?

Антисоветчины от него ждали, безусловно. После "ста ножей" он не сумел развить тему, ему это было очевидно просто неинтересно.

Однако, он и после "Дюжины ножей" напечатал много антисоветского.

Насколько я помню, все это вещи неглубокие, и поэтому необидные. Советским писателям хотелось, чтобы их задели по-настоящему, больно.

Что за мазохизм.

По-моему, ни один думающий человек не мог любить СССР, а кушать однако можно было только через Союз Писателей. Поэтому хотелось почитать что-то талантливое, от бывшего собрата по цеху. Обидно было как раз то, что бывший собрат увлёкся чем-то помимо советской темы.

думающий человек вообще не может любить государства и государственные устройства.

подозреваю личная обида

читал что у Аверченко в тот период началось вроде мании собственного величия

довольно обычная вещь у внезапно разбогатевших людей из социальных низов

его повесть того периода "Шутка мецената" примерно показывает градус высокомерия

вероятно были высокомерие, наглость, хамство перед окружающими



Когда бы Аверченко мог обидеть Шкловского? Вроде лично они никогда не пересекались (хотя кто его знает).

Люди, встречавшие в то время Аверченко (Ефим Зозуля, Лидия Лесная, Леонид Утесов), как будто особого высокомерия не отмечали, скорее, напротив.

"Шутка мецената" написана в 1924 году, т. е. много позже.

Хотя в принципе не исключено.

Вообще-то Аверченко был настолько вежлив и приятен в личном общении, что вряд ли он мог кого-то всерьёз обидеть помимо чисто литературных обид.

Я тоже об этом подумал; а потом думаю - про эту его вежливость мы знаем только от близких к нему людей, сотрудников и проч. Конечно, он был вежлив с собственными авторами, с Утёсовым, у которого на гастролях жил в комнате - а как он с высоты своего редакторского кресла разговаривал бы с начинающим автором, с каким-нибудь вчерашним гимназистом, которого не собирался печатать? Вдруг двадцатилетний Шкловский притащил в "Н. С." какие-нибудь стихи или рассказ, а Аверченко его под горячую руку отбрил? Достаточно почитать выдержки из "Почтового ящика", чтобы понять, какое отношение культивировалось там к графоманам (настоящим или мнимым).

Приходилось читать, что он был исключительно вежлив и деликатен даже с собственной прислугой, что вообще многое говорит о человеке.

С собственной прислугой он был более, чем вежлив. Из воспоминаний Зозули у меня сложилось ощущение, что эта горничная Надя была его любовницей.

Edited at 2015-07-29 02:54 am (UTC)

Ну вот, сейчас начнём распространять сплетни :)

ну вот цЫтата из мемуаров Зозули
видно, что Аверченко был мизантропом.. и это скорее всего прорывалось в общении


== Аверченко был здоров, талантлив, удачлив, невероятно богат, но вот что он говорил однажды мне на Невском проспекте, в весенние сумерки, когда мы шли в редакцию на очередное совещание.

-- Знаете, Зозуля, -- говорил он, и тон его речи, обычно благодушный, доброжелательный, мягкий -- даже когда он зло и метко острил -- на этот раз звучал сиротливо, приглушенно, как у человека, высказывающего что-то очень задушевное, затаенное, самое дорогое. Я навсегда запомнил и его слова, и тон, каким они были сказаны. -- Знаете, я не хвастун (в этом никто и никак не мог бы заподозрить Аверченко, скромнейшего человека), но я много хорошего получил от жизни: хлебнул я и славы, знал и знаю женщин, товарищи относятся ко мне -- ну, вы видите как (к нему относились прекрасно), денег у меня более чем достаточно, могу позволить себе все что хочу...
Но, знаете, Зозуля, о чем я мечтаю, как о единственном высшем счастье? О, если б мне удалось это осуществить! Я был бы счастлив, если б мог построить большую яхту, какое-то судно для океанского плаванья, которое управлялось бы несколькими людьми, и чтобы я был один на этом судне, совершенно один... Верьте, годами не пристал бы к берегу... серьезно. =

В "Шутке мецената" я не вижу никакого высокомерия. А писатели - Шкловский больше, Шварц меньше - похоже, просто завидовали успеху "Сатирикона" и его редактора у читающей публики ;) Ведь речь в воспоминаниях явно идет именно о сатириконских временах, а не о послереволюционных.

Это какое-то очень простое объяснение. Оно нехорошо тем, что универсально. Почему, например, Аверченко ругал Ленина? Завидовал. Почему Ленин ругал Аверченко? От зависти.

Ну, причина, почему Аверченко ругал Ленина - еще более простая: тот закрыл его журнал ;)

Ну да: а Ленин закрыл журнал, потому что в этом журнале Аверченко его ругал.

Да нет же, потому что завидовал.

"Аверченко на портрете был одет в соломенную шляпу."

Так и вспомнилась известная песенка фривольного содержания You can leave your hat on.

Он для обоих - слишком капиталистический бизнес-персонаж, мне кажется ("надо сделать из этого талантливого человека дело"). Из сытых - а сытых левые всегда принципиально не любили.И Шварц, и Шкловский, что бы на практике ни происходило в СССР, были идеалисты и всей душой за революцию и уж Шварц точно жил ее идеями, да и Шкловский тоже. И дополнительно обидно, что талант - на стороне "врага".

Мне как-то всегда казалось, что Шкловский тут попросту подлизнул советской власти, изобразив белоэмигранта и как личность подлецом.

Шкловский если и имел претензии к советской власти то не справа а слева. Многие этого не понимают.

Это когда он был молодой и решительный. А цитата 70-ых годов, когда он уже давно на всё махнул рукой, кроме личного благополучия.

я то о тех временах когда претензии были

"О Маяковском" ужасно сволочная книга, сплошной донос и неуверенность в сохранности собственной шкуры. 1940, селяви.

А, так это написано в сороковом году.

Не понимаю насчёт "одноглазого". Разве он потерял глаз не в самом конце жизни?

Насколько я понимаю, он этим глазом не видел из-за какой-то травмы, полученной еще в молодости (а другой глаз был сильно близорук, что объясняет, почему его не забрали на фронт).

?

Log in

No account? Create an account