Вещи, о которых мало кто имеет верное представление

Seminarist
Виталий Е. Ермолин, студент холодных вод seminarist
Previous Entry Share Next Entry
Вот, нашел. С детства не видел, голубчика:
Сергей Алексеев. Знатный советский писатель, лауреат Государственной Премии. Писал детские рассказы из русской и советской истории, а особенно про всякую революцию. Учебник "История СССР" для четвертого класса - тоже его работа.

ДЕБЕТ — КРЕДИТ
Завод фабриканта Петрова-Водичкина перешёл в руки Советской власти. Для управления заводом был избран заводской комитет во главе с токарем большевиком Никитиным. Попал в комитет и молодой рабочий Илья Трошин. Выпало ему наблюдать за работой бухгалтерской части.
— Помилуйте… — взмолился Трошин. — Я не то что цифрам, но и грамоте как следует не обучен.
— Ничего, ничего, — заявил Никитин. — Ты самый молодой. Присмотришься — научишься.
— Правильно, — поддержали другие. — Молодой. Сдюжит.
Явился Трошин в бухгалтерию, представился. В комнате человек десять. В углу за большим дубовым столом — главный бухгалтер. Вокруг за другими столами — дамочки и девицы. Сидят, на счётах щёлкают, на листы бумаги разные цифры выписывают. Стал Трошин знакомиться с бухгалтерскими книгами и названиями: дебет, кредит, сальдо… Слова мудрёные. От слов и цифр голова кругом.
Прошла неделя. Что к чему, так и не может понять Трошин. Пытался он расспросить у главного бухгалтера.
— Э, молодой человек, — ответил главный бухгалтер, — для этого университет кончать надо. Это вам не рашпилем по железу драть.
— Хи-хи, — хихикнули дамочки и девицы.
Явился Трошин к Никитину, просит:
— Увольте. У меня от цифр голова болит. Тут университет кончать надо.
— Эх, ты, — произнёс Никитин. — «Университет… Голова болит…» И не стыдно тебе, рабочему человеку, так говорить? Возьми учебную книгу по бухгалтерскому делу и изучай. Вот и будет тебе наш, пролетарский, революционный, жизнью указанный университет.
Достал Трошин учебную книгу. Стал изучать: дебет — приход, кредит расход, сальдо — остаток. Если от дебета, то есть прихода, отнять кредит, то есть расход, то, что останется, и будет сальдо. Заинтересовался Трошин. Пыхтел, мучился — изучил мудрёную книгу.
Потом взялся за счёты. Один ряд — это копейки, второй — десятки копеек, третий — рубли, потом десятки рублей, сотни и тысячи. Смотрит всё тут понятное. Сиди прикидывай косточку к косточке, записывай результат.
Доволен Трошин. Сам не заметил, как увлёкся бухгалтерским делом.
Прошло около месяца. Инженеры и другие заводские служащие объявили бойкот Советской власти. Отказался работать и главный бухгалтер. А вместе с ним и все его дамочки и девицы.
— Вот узнают, как работать без нас, — злорадствовал главный бухгалтер.
— Они ещё нас на руках понесут к нашим цифрам и бухгалтерским книгам, — хихикали дамочки и девицы.
Сидят они дома. Неделю, вторую, третью. Ждут. Только что-то за ними никто не идёт.
Решил тогда главный бухгалтер сам сходить на завод. Не поймёт он, как же без них, без людей опытных, завод управляется. Приоткрыл дверь в бухгалтерию. За большим дубовым столом — Илья Трошин. За другими заводские девчата. Сидят, на счётах щёлкают, на листы бумаги разные цифры выписывают.
Вошёл бухгалтер в комнату, направился к дубовому столу, взял в руки бухгалтерскую книгу, глянул — всё верно: и дебет, и кредит, и сальдо.
Поразился бухгалтер:
— Для этого же университет кончать надо!
— А мы его и окончили, — улыбается Трошин. — Наш, пролетарский, революционный, жизнью указанный университет. Как там по бухгалтерским книгам: одни — в расход, другие — в приход, — показал на себя и сидящих рядом девчат. — Дебет — кредит. Всё по науке!

АВТОМОБИЛЬ
Наслушался Колька новых слов: «национализация», «экспроприация», «собственность Российской республики»…
Собрал дружков и приятелей, стал им растолковывать про новую жизнь.
Экспроприация, — объяснял, — это когда у капиталистов и помещиков отнимают все их богатства. Национализация — когда эти богатства передают в руки трудового народа. Богатые они живоглоты, — уточнял Колька. — У них силой брать нужно.
Не хочется ребятам отставать от общего дела. Стали они думать, что бы такое им экспроприировать и национализировать.
Один предложил отобрать футбольный мяч у генеральского сына, Ардалеона Кукуева. Второй — конфеты и сахар из лавки купца Бондалетова. Третий за то, чтобы отнять говорящего попугая у графини Чичериной.
— «Попугая»… — передразнил Колька. — Зачем попугай трудовому народу? Фабриканта Заикина знаете?
— Знаем.
— Автомобиль «роллс-ройс» видели?
— Видели.
— Будем экспроприировать автомобиль.
Ребята так и замерли от неожиданности.
— Научимся управлять, — продолжал Колька. — Всех бесплатно станем катать по городу.
Прав Колька. Лучшего и не придумаешь!
На следующий день устроили ребята возле заикинского дома засаду. Дождались, когда подъехал «роллс-ройс» и ушёл хозяин. Колька залез в кабину, отпустил рычаг, тормоза. Поднавалились ребята, покатили автомобиль.
— Быстрей, быстрей! — кричит из кабинки Колька.
Катят ребята «роллс-ройс», и чем дальше, тем быстрее. Набирает машина скорость. Сидит Колька важный, довольный. Вцепился руками в руль.
Улица пошла под уклон. Закрутились колёса быстро-быстро. Ребята едва поспевают сзади.
— Держи его, держи! — вопит Колька.
Да где уж! Разогналась машина, отстали ребята. Хочет Колька схватить за рычаг тормоза, однако с перепугу растерялся — где рычаг, сообразить не может. Перешёл автомобиль с правой стороны улицы на левую, выскочил на тротуар и в дерево — бух! Вылетел из кабинки Колька. Лицом о булыжники шмяк!
Поднялся на улице крик. Поняли ребята, что дело может плохим закончиться, — и в разные стороны. Вскочил Колька и тоже стремглав от машины.
Вернулся Колька домой. Лицо распухшее. Синяк под глазом. Рубаха порвана.
— Боже! — всплеснула руками мать. — Никак, опять с Гришкой Марафетовым дрался?
— Опять озоруешь, — обозлился отец.
Молчит Колька.
— Ну, я тебе помолчу!
Потянулся отец за ремнём. Сложил его вдвое. Понял Колька — не будет пощады. Решил признаваться.
— Автомобиль, — произнёс.
— Что — автомобиль?
— Заикина.
— Что — Заикина?
Рассказал Колька про экспроприацию.
Опустил Колькин отец ремень, усмехнулся.
— И всюду-то ему свой нос сунуть надо, — проворчала мать. — Всыпь, всыпь ему как следует, Митрофан Афанасьевич!
— Вот и всыплю. Ох как всыплю! — отозвался отец.
Однако по тому, каким тоном говорила мать и как ей отвечал отец, Колька понял, что драть его сегодня не будут. Ну и верно. За что же драть? Ведь Колька не для себя, для всего трудового народа старался.

ой спасибо!
вот же прелесть какая

Что-то я такого не припомню. Неужели правда было?!

Дебет-кредит помню.

Отож. Я все никак не могу найти про вредного деда, который всё ругал большевиков, пока его не переселили из подвала в барскую квартиру. Вот как улегся он в мягкую барскую постель, так и перестал ругаться.

О! Мое детство его книжка тоже озарила."Рассказы об истории" или что-то вроде. Концовка рассказика о Разине врезалась в мою несчастную память навечно. Там маленькая девочка просит Стеньку не вешать барина. А Стенька кивает своим молодцам, мол, вешай давай, не тормози, гладит девочку по головке и то ли произносит, то ли думает: "Вырастет - не осудит".

У меня была английская версия этого шедевра! Для изучения в английских спецшколах. Ты будешь смеяться, но я помню этот рассказ. She won't condemn. Hang him.

Стал быть, мы с тобой обе травмированы. Кстати, в моей английской такого не проходили.

Был, был такой - с полдюжины его книжек когда-то прочитал, а кое-какие вещи до сих пор в памяти - правда, в основном про дореволюционные времена: "Шпага генерала Горна", "Гришатка Соколов", кое-что из декабристского цикла, который в "Пионере" в 1968 году печатался... (Помню, кстати, как удивила в рассказе про смерть запоротого солдата с Сенатской концовка "Подхватили душу его архангелы" - в соседних детских книжках таких образов не наблюдалось...)
А вот как раз сборника с вышеприведёнными рассказами мне не попадалось. Но стиль тот же, конечно.

Edited at 2014-01-03 07:27 pm (UTC)

Да, вот еще только что нашел:

Богоявленские — два брата. Поручик и прапорщик. Оба служили в войсках Деникина. Оба с Деникиным шли на Москву. Брали Курск, Кромы, Орёл.
А потом… Потом побежали они от Орла, от города Кром, от Курска.
После Харькова разошлись у братьев пути-дороги. Пошла Красная Армия стремительно на Донбасс, рассекла на две части войска Деникина.
Поручик Богоявленский оказался в тех деникинских войсках, которые покатились к Ростову, к Кубани. Прапорщик Богоявленский — в тех, которые красные гнали к Днепру на запад.
Отступают братья Богоявленские.
Через Ростов прошагал поручик.
Через Екатеринослав прошёл прапорщик.
Шагает младший Богоявленский:
— Может, там, на востоке, у старшего брата, лучше?
Шагает старший Богоявленский:
— Может, там, на западе, у младшего брата, лучше?
В Сальских степях замерзал поручик.
В боях за Днепром настрадался прапорщик.
Шагает младший Богоявленский:
— Может, там, на востоке, у старшего брата, лучше?
Шагает старший Богоявленский:
— Может, там, на западе, у младшего брата, лучше?
Катятся белые к морю. К одному и тому же — к Чёрному. Гонят на западе их к Одессе. На востоке к Новороссийску гонят.
Отступают со всеми братья. Плетётся поручик, плетётся прапорщик.
Не удержались под Одессой белые. Вот и в Одессе прапорщик Богоявленский.
Не удержались под Новороссийском белые. Вот и в Новороссийске поручик Богоявленский.
Вспоминают друг друга братья:
— Как там младший?
— Как там старший?
— Как там прапорщик?
— Как поручик?
— Э-эх, вот бы чудо — взять бы да встретиться!
Докатились братья до Чёрного моря. И там и здесь оказалась участь у них одна.
Ворвались красные войска в Одессу. Ворвались в Новороссийск.
Сброшены белые в море.
Погибли поручик и прапорщик в Чёрном море, как говорят преставились.
Явились оба они на небо. Доложили ангелы господу богу:
— Прибыли Богоявленские.
Встретились братья, исполнилось их желание.

Ага, любопытно. Много ему позволяли редакторы.

Совсем больной сукин сын, как говорят в дублированных фильмах.

Как оно мимо меня прошло - не понимаю. Может быть, даже учебник: в четвертый класс как раз пошел в пятьдесят пятом, мог учиться еще по предыдущему. А может, просто забыл: таких писателей и произведений много было, все на одно лицо.

Помню, да. Никаких особых чувств в детстве не вызвало, текст и текст, а сейчас однозначно читается как жесткая сатира.

Прекрасно, прекрасно. Но чего-то он как-то анахронистичен: такое бы в двадцатые-тридцатые писать — самое оно бы было.

В двадцатые-тридцатые не покатило бы - люди сами все помнили. Тогда был написан "Ташкент - город хлебный", например. Совсем другой коленкор.

а чем другой? книгу в лом читать.

Там про голод 21-го года. Мальчишка 12 лет пробирается из своей деревни за две тысячи верст в Ташкент, потому что слыхал, что в Ташкенте есть хлеб. Голод, тиф, вши, смерть во всех видах. Для младшего школьного возраста.

спасибо.

Этих рассказов не читал...

Читал цикл рассказов в ВОВ "От Москвы до Берлина".
Мне нравилось. Было легко пересказывать другим детям в пионерлагерях... Немудрящий детский юмор, некоторые рассказы — практически стихи в прозе... Цикл "Шёл по улице солдат" наполняла мальчишеское сердце щемящим чувством...

Да чего там. Я в детстве искренне верил в справедливость экспроприаций, революций и раскулачиваний. Так что и эти рассказы бы пошли на "ура"...

Как бухгалтер с многолетним стажем, замечу, что бухгалтерское дело действительно университетов не требует, и то, что рабочий может бухгалтерию освоить быстро, у меня сомнений нет. Но то, как происходит смена управления, и бывшие рабочие становятся "белыми воротничками", описано прекрасно. Сначала человека ставят наблюдать, потом он понимает, что щёлкать костяшками счетов куда веселее, чем вкалывать в цеху, и вуаля: "одни — в расход, другие — в приход".

У меня в детстве были многочисленные книжки про суворовские сапоги и Пугачева (мне бабушка вслух читала, у нее эти суворовские рассказы входили в какой-то обязательный минимум). А что он такую антисоветчину про экспроприацию сочинял, я и не знала.

У меня была его книга "Рассказы о русской истории" или как-то так. Разумеется, самый большой раздел был про революцию. Мне нравилось: ритм, стиль, никто другой так не писал. Образы яркие "рубаха красная, как маков цвет".

Прямо в стиле дзенских историй (коанов):
"— Я бы скатерть завел самобранку. Бросил ее на землю: «Эй, набегай, людишки!» — любого рода, любого племени — турок, башкир, казак. В обиде никто не будет.

— Я бы дивный построил город. Чтобы стены его — до неба, крыши — из хрусталя. Живите на славу, люди!

— А я бы такое сделал, чтобы люди не знали смерти.

— Я бы придумал живую воду, чтобы поднять из могил погибших в боях казаков.

— Дал бы я людям крылья, чтобы люди выше орлов летали.

Шумно ведется спор. О красивой жизни народ мечтает. Каждый всесильным себя считает.

И только парень один молча стоял, прислонившись к сосне, смотрел на других удивленно и глупо глазами хлопал.

— Ну, а ты бы, — полезли к нему казаки, — что ты сделал, если бы стал царем?

— Я-то? — переспросил парень.

— Ты-то.

— Я бы купил корову.

Сбил он ответом разинцев. Хоть и понятны его слова. В жизни парень, видать, намучился. Да не к месту его ответ. Зачем же в такую минуту он с дурацкой коровой сунулся? Сбил у людей фантазии.

Обозлились на парня разинцы.

Дело было в крутых Жигулях. Побили товарища разинцы."

В детстве очень любил, все, что попадалось - перечитывал.

?

Log in

No account? Create an account